...В тот день мы вышли на перрон Севастопольского вокзала, где нас ждала бабушка. Домой добирались трамваем. Идущий с Корабельной стороны трамвай словно взлетал над Южной бухтой с ее пляшущими электрическими змеями-бликами и черными силуэтами кораблей вдоль причалов и, победоносно звякнув, замирал на Пушкинской. Здесь мы делали пересадку на кольцевой маршрут. Теперь за раскрытыми окнами проносились белые красивые дома, просторная площадь Третьего Интернационала с памятником Ленину и белой колоннадой пристани, которую все называли не иначе как Графской. Слева от трамвайной колеи, прижимаясь спиной к Краснофлотскому бульвару, стояло двухэтажное здание Дома Красной Армии и Флота имени лейтенанта Шмидта, бывшее Морское собрание. Пояснения давала мама, радостная оттого, что вернулась в родной город, бабушка что-то добавляла, и цепкая мальчишеская память все схватывала на лету; не ведал я, что когда-нибудь все это станет невозвратным прошлым, что на месте этого здания, так хорошо описанного Львом Толстым в "Севастопольских рассказах", будет мемориал с названиями кораблей и воинских частей, оборонявших город, сюда будут приносить венки и цветы, и наряженные в матросскую форму юноши и девушки будут стоять в почетном карауле.
   - Примбуль, - объявляла кондукторша. - Институт физических методов лечения имени Сеченова, следующая - банк и Художественный музей...
   Трамвай шел по дуге между Краснофлотским и Приморским бульварами. На высоких чугунных столбах горели шарообразные уличные фонари. На тротуарах было много гуляющего народа, в толпе легко узнавались по белой форме моряки. Возле двух белокаменных киосков, где люди пили шипящую крем-соду, мы вышли, чтобы снова сделать пересадку...

   ...Да, мы ехали в трамвае по Севастополю. И пусть никого не удивляет, что я так подробно описываю эту нашу поездку; я делаю это нарочно, потому что того Севастополя больше не существует. Он стерт с лица земли, исчез. Есть еще люди, которые помнят довоенный Севастополь, но они последние, кто хранит облик нашего замечательного города в своей памяти. Когда они его вспоминают, их глаза увлажняются - они все еще любят тот Севастополь. Они помнят и овальное здание городского банка на улице Фрунзе, где трамвай делал остановку, прежде чем свернуть направо - к приземистому зданию рыбцеха на берегу Артиллерийской бухты. У хлипких деревяных причалов покачивались белые и зеленые ялики рыбаков, баркасы и фелюги.
   Базар был тут же, прямо на берегу. Кроме рыбного ряда, где в зависимости от сезона можно было свободно купить и гигантскую камбалу-калкан, и кусок белуги, и золотистую султанку, и скумбрию, и луфаря, или пиламиду, и всякую мелочь вроде ставриды, ласкирей, окуньков или бычков, были еще ряды овощные и фруктовые. Правее, чуть подальше, шли, тоже в ряд, мясные крытые прилавки.
   Трамвай огибал базар и по деревянному мосту, проложенному над Одесской канавкой, по которой в бухту сливалась вода из городской бани, а в ливни - мутная дождевая вода, выезжал на улицу Щербака. Здесь была рыбокоптильня, извергающая клубы умопомрачительного запаха свежекопченой рыбы, золотистые гирлянды которой развешивались тут же на столбах. Трамвай пересекал Греческий переулок и сворачивал на Константина, где мы уже могли выходить, - дом наш был совсем рядом, но попасть к нему можно было только преодолев высоченную каменную лестницу, поэтому мы обычно ехали дальше по Новороссийской к Херсонесскому спуску: здесь трамвай поворачивал направо, к площади Восставших. В эту площадь и вливалась наша улица Частника. Наша и Шестая Бастионная. Всего две улицы, которые умещались на вершине холма, за которым начинался Карантин.
   Много лет спустя я узнал описание этой площади в рассказах и повестях Александра Грина; она всегда была одна и та же - пыльная площадь, за которой виднелось море. Все легко объяснялось: будущий автор "Алых парусов" почти два года провел в Севастопольском тюремном замке, или попросту тюрьме, которая стояла на площади рядом с Первой горбольницей...