Ефремова жители Севастополя не называли иначе как Василий Петрович. Председатель горисполкома, в недавнем прошлом рабочий Морского завода, он был одним из самых уважаемых людей в городе. К нему, коренному севастопольцу, внуку участника Севастопольской обороны 1854-1855 годов, депутату Верховного Совета СССР, относились особенно тепло. К нему шли со всеми горестями и радостями...
   В горисполкоме непрерывно толпился народ - командиры, нуждавшиеся в различных материалах, хозяйки убежищ со своими многочисленными нуждами, врачи, торговые работники, заведующие мастерскими, председатели артелей... Все они шли сюда с просьбой: "Дайте!" И горисполком давал: воду, керосин и свечи - убежищам; дратву и воск - сапожникам; нитки и сукно - портным; продукты - магазинам; цемент, гвозди, строительный камень - военным. Только один раз задумался Ефремов: когда у него потребовали металлические балки для дотов. Задумался лишь на миг, чтобы тотчас же отозваться: "Есть балки! Городской комитет обороны не будет возражать: разбирайте трамвайный путь на Балаклаву"...

   ТРАМВАЙ - НЕ АВТОБУС

   Севастопольцы очень любили свой миниатюрный голубой трамвайчик, с веселым звоном бегавший по улицам города. И действительно, когда война вывела его из строя, появилось ощущение, словно случилась какая-то поломка в большом механизме города. Пусть не такая уж существенная, но досадная.
   Мы, конечно, прекрасно понимали, что в условиях бомбежки и артиллерийского обстрела пуск трамвая не может иметь сколько-нибудь серьезного значения и принесет городу чистый убыток. Но зато в моральном отношении это сыграет большую роль: немцы под боком, а по улицам, как ни в чем не бывало, звеня и погромыхивая, снуют проворные вагончики. Так мы и сказали руководителям городского трамвая товарищам М.М.Гурскому и Д.Г.Стукалову.
   - Через три дня надо пустить трамвай, - уточнил председатель горисполкома Ефремов.
   - А вы представляете себе, насколько разрушено наше хозяйство? - всполошился Гурский. - Вагоны искалечены, рельсовый путь поврежден, троллей порван.
   - Потому вам и дается трехдневный срок, - спокойно отпарировал Ефремов. - Иначе мы сказали бы: завтра к утру! Сегодня у нас что? Вторник? В субботу ждем вашего доклада.
   В субботу Гурский и Стукалов доложили: пустить трамвай не удалось. Накинули еще три дня. Связавшись со штабом МПВО, Ефремов попросил прислать на помощь трамвайщикам бойцов. Во вторник, встретившись с Ефремовым в штольне КП, я спросил:
   - Ну, как? Пошел, наконец?
   - Пошел, - каким-то загадочным тоном ответил он.

   Я вышел на улицу. Мимо пробежал немного побитый, немного подштопанный, но живой и быстрый вагончик. Знакомый звоночек теплом отозвался в сердце, и я чуть было не вскочил, как школьник, на подножку.
   Но... трамвайчик был совершенно пуст, если не считать вагоновожатого и кондуктора. Тут же открылась и причина этой странности: пробежав метров триста по улице Фрунзе, трамвай не завернул, как ему полагалось, у Приморского бульвара на улицу Ленина, а встал, словно вкопанный, затем жалобно звякнул и покатился обратно.
   - Что это значит? - спросил я вожатого, когда вагончик возвратился на прежнее место. - Почему вы не поехали дальше?
   - Трамвай - не автобус, товарищ секретарь горкома, - угрюмо ответил пожилой вожатый, - он только по рельсам бегает, по мостовой не обучен.

   Оказалось, восстановлено было не всё кольцо, а лишь отдельные небольшие участки, по которым, подобно челноку швейной машины, курсировало несколько вагончиков. Ефремов было рассердился на Гурского и Стукалова, но потом понял, что большего они и не смогли бы никак сделать. Удивительно было уже и то, что за короткий срок удалось восстановить на всем протяжении пути троллей и отремонтировать вагоны.
   Несколько дней трамваи ходили необычным "маршрутом". А вскоре стали бегать нормально, по всему кольцу города. С какой гордостью и умилением говорили севастопольцы о "своем трамвае", как радовались ему бойцы, попадавшие в город! Гурский, Стукалов, коллектив трамвайного хозяйства были тогда героями дня...